За четыре минуты очень сложно воплотить на льду целую историю правления Александра II с учётом всех обязательных элементов. Об этом в интервью RT рассказал Матвей Ветлугин. По словам фигуриста, после триумфального выступления в произвольной программе на чемпионате России он ничего вокруг не замечал и перестал рыдать только после того, как понял, что нужно побыстрее освободить лёд.
22-летний спортсмен также поведал, чем уникальны Илья Малинин и Камила Валиева, объяснил, в чём коварство олимпийской дорожки Алексея Ягудина, и заявил, что является фанатом образов, мышления и умения подать себя Людмилы Гурченко— На чемпионате России вы произвели фурор своей произвольной программой «Боже, царя храни». Я же зацепилась за ваши слова в более раннем интервью: «Сергей Комолов предложил эту тему, и я сиюминутно согласился». Был ли по ходу сезона момент, когда вы пожалели о сделанном выборе?
— Нет. Даже когда я прочитал в вашем Telegram‑канале, что я лёд мундиром полировал.
— Знаю, что ваши болельщики болезненно отреагировали на те слова, и даже опасалась, что вы не согласитесь со мной разговаривать.
— Я как раз спокойно к этому отнёсся. Считаю, что любые мнения могут быть озвучены, и нам, как мне кажется, стоит их учитывать. Но интересно: я впервые увидел вас не на катке, а девятилетним ребёнком по телевизору в шоу «Вышка». Мог ли тогда подумать, что пройдёт больше десяти лет и именно вы станете ругать меня за выбор гимна Российской империи в качестве музыкального сопровождения?
— У меня, честно говоря, были и другие вопросы. Рассказывая о постановках нового сезона, вы сказали: «Много событий, которые можно показать: освобождение крестьян, череда покушений, Русско‑турецкая и Кавказская войны, которые с успехом закончились для России на поле боя…» Как можно откатать в произвольной программе с тремя четверными прыжками освобождение крестьян?
— Если мы говорим конкретно о Манифесте об отмене крепостного права 1861 года, то в программе есть отрывок после третьего элемента, где у меня в руках воображаемая чернильница, перо, я подписываю бумагу и жестом как бы отпускаю всех на свободу. Но в целом вы правы: за четыре минуты очень сложно воплотить на льду целую историю правления, с учётом того, что при этом нужно ещё прыгать, вращаться и выполнять шаги в дорожке.
— У меня было подозрение, что после нескольких не слишком удачных для себя сезонов выбор пал на «Боже, царя храни» как раз потому, что в этой программе нельзя падать. Вы же не могли об этом не думать?
— Не мог. Но старался не думать, тем не менее. Если бы я концентрировался на том, чтобы не опорочить падениями честь покойного императора Александра II, я бы, наверное, отказался от самой идеи такой постановки. После какой‑то тренировки, где у меня не слишком хорошо получился прокат, ко мне подошла врач нашей питерской команды Ольга Евгеньевна Ерёменко и сказала: «Думаешь, он не человек был? Не мог ошибиться? Дай себе право на ошибку, и сразу станет легче».
— Это сработало? Или, когда доводилось падать, реакция всё равно была болезненной?
— Я расстраивался. Но не потому, что выполняю роль заливочной машины, катаясь в царском мундире, а оттого, что в этом сезоне был готов как никогда раньше. Почувствовал, что наконец могу быть конкурентоспособным. Раньше, когда не получалось показать высокий результат, я утешал себя тем, что моё предназначение в фигурном катании — запомниться своими программами, подарить зрителям множество эмоций, возможно, побороться за какие‑то призы на турнире «Русский вызов», получить приглашения в те или иные ледовые шоу. А здесь я реально почуял свои силы, понял, что могу бороться за самые высокие места. Приехал на оба своих этапа Гран‑при России с такими амбициями, с такими претензиями, а стал восьмым в Красноярске и шестым в Казани.
— Мне показалось, эти два старта сильно вас надломили.
— Не то слово. Я совершенно потерял уверенность, потому что не мог себе объяснить причину.
Не получалось найти ни одной версии, которая годилась бы как ответ на вопрос: где тот результат, на который мы все рассчитываем? До этого я всегда находил объяснения своим ошибкам, всегда обсуждал с тренерами, что делать дальше, над чем работать, чтобы становиться сильнее. Но после первой половины сезона состояние было близким к отчаянию и апатии.
— Когда в 2021 году вы пережили целую цепочку неудач — рецидив травмы, ковид, операцию, — не было ощущения, что таким образом Вселенная хочет подать вам сигнал: «Остановись, парень! Хватит тебе вообще этим заниматься!»?
— Было такое, конечно. Но фраза о том, что в спорте выживает самый терпеливый, как‑то двигала меня вперёд.
— Вы пересматривали свой произвольный прокат с чемпионата России?
— Да.
— Что чувствовали, глядя со стороны на свои слёзы?
— Мне не было стыдно за то, что я плачу в царском мундире. Я очень хотел ещё раз прожить тот прокат, вспомнить, что происходило в моей голове по ходу выступления и сразу после него, почему меня так резко выключило. Когда потом журналисты сказали, что зал приветствовал меня стоя, я ведь реально этого не знал. Да и как мог видеть, что происходит вокруг, когда полминуты рыдал, упав на лёд и уперевшись лицом в ладони? Естественно, ничего вокруг не замечал. Заставила подняться лишь мысль о том, что нужно побыстрее освободить лёд, чтобы не заставлять Андрея Мозалёва ждать, пока я сделаю поклон. Как только я вспомнил об этом, сразу встал и пошёл кланяться. Но даже в этот момент не отдавал себе отчёт в том, что творится на трибунах. Ну а дальше просто растворился в объятиях своих тренеров.
— По вашим интервью чётко видно, что вам свойственно не просто тонко чувствовать те или иные события, но и постоянно копаться в себе, обдумывать свои поступки, подвергать их сомнению.
— Верно.
— Мне кажется, с подобным складом характера вам было бы гораздо проще остаться в группе Алексея Мишина — хотя бы с тем, чтобы не обидеть наставника. Как вы вообще решились поменять тренера?
— Часто слышу такое в фигурном катании. Не про себя, а про ситуации, когда спортсмены действительно не решаются поменять что‑то в своей жизни, потому что чувство благодарности преобладает и в итоге перевешивает те возможные плюсы, которые могут быть связаны с сильным выбором. Решиться на переход — это значит быть готовым к осуждению, к непониманию, но главное здесь — чётко и честно ответить себе на вопрос: «Хочу ли я действительно каких‑то изменений? Будут ли они полезны для моей спортивной карьеры?» Карьера‑то у спортсмена одна, а у любого тренера нас, учеников, очень‑очень много.
— Кто‑то вам помогал всё это понять?
— Есть определённый и довольно узкий круг людей, с которыми я могу поделиться своими переживаниями, чтобы не сойти с ума от того множества мыслей, которые посещают мою дурную голову. Или светлую — в зависимости от ситуации.
— Ваша способность скользить — предмет постоянного обсуждения, а, возможно, и зависти. Но видно, что в группе Евгения Рукавицына, где вы катаетесь сейчас, все очень хорошо работают коньком. Этому учат специально, или же Рукавицын просто не берёт к себе тех, кто недостаточно хорошо катается?
— Возможно, что и так, я этого не знаю. Про себя не могу сказать, что пришёл в группу с плохим уровнем навыков скольжения. Да и шёл я к Рукавицыну за другим — за тем, чтобы научиться четверным прыжкам, разному их количеству, соединить всё это внутри одной программы. Евгений Владимирович долгое время вытачивал именно это. Хотя и над скольжением мы с Валентином Николаевичем Молотовым работаем каждый день.
— Выступления Малинина в этом сезоне вы назвали космосом, другой лигой. Почему так считаете? Что Илья делает такого, чего не способен сделать другой фигурист? Тот же Влад Дикиджи прыгнул четверной аксель, Пётр Гуменник исполняет в произвольной программе пять квадов, а Лев Лазарев прыгает каскад из двух четверных. Может быть, дело не в гениальности, а в том, что Малинин первым открыл эту дверку, показал всему миру, как можно кататься?
— Для меня важно не то, что делает Илья, а как он это делает. Не напрягаясь, словно фигурное катание — это его естество. Он знает, на что способен, и делает это так, что любой разбирающийся в технике человек скажет, что в прыжках Малинина нет погрешностей. Все действия, все факторы настолько соединены вместе и помогают друг другу, что каждый из прыжков можно назвать эталонным пособием для учебника по фигурному катанию.
Подкупает и то, насколько человек раскован внутренне. Илья может запросто, с улыбкой, между разминочной шестиминуткой и своим соревновательным прокатом выложить какую‑то историю в социальные сети. Поэтому я и считаю, что это другая лига, другая вселенная.
— Вы могли бы так же подробно объяснить, в чём видите гениальность Камилы Валиевой? Про неё ведь тоже говорят, что катается она, как никто другой, но никто не объясняет, в чём именно она отличается от прочих фигуристок.
— Порой гениальность действительно непросто объяснить словами. Магия катания совершенно осязаема, но понять, почему эмоции до такой степени бушуют внутри, почему вообще я их испытываю, не всегда возможно. Это как будто бы соединение всех главенствующих аспектов фигурного катания. Гибкость, уровень скольжения, работа корпуса, заполнение пространства, техническая сложность того, что человек делает на льду, позиции во вращениях, скорость, эмоциональная вовлечённость — абсолютно всё это у Камилы есть.
— Когда на чемпионате России вы не попали в призовую тройку, я прекрасно понимала, почему это произошло, но ощущение эмоциональной несправедливости было столь же сильным, как на турнире шоу‑программ в 2023-м, где вам не дали главный приз за пародийный ремейк программ Алины Загитовой, Елизаветы Туктамышевой, Евгения Плющенко и Алексея Ягудина. А вы могли бы целиком прокатать олимпийскую произвольную Загитовой со всеми прыжками во второй половине и каскадом «лутц‑риттбергер» в конце?
— Я же делаю два подряд таких каскада во второй половине своей произвольной программы.
— Поэтому я и спросила вас об этом…
— Что касается технического контента, думаю, я бы справился, если бы мне дали некоторое время на подготовку. Но грациозности и точности линий мне точно не хватило бы для того, чтобы программа производила тот же эффект, что у Алины.
— В том же самом турнире вы повторяли знаменитую олимпийскую дорожку Ягудина, о которой сейчас говорят, что она при всей своей эффектности не слишком сложна для исполнения.
— Я тоже раньше так считал. Думал: раз уж эта дорожка по нынешним правилам тянет только на базовый уровень сложности, я сейчас выйду и зубчиками, зубчиками… Я так падал на этих зубчиках, так спотыкался, у меня так сильно забивались икры, что порой, сделав эту дорожку на тренировке, я больше вообще не мог кататься — ноги становились просто каменными. А времени на подготовку к турниру оставалось совсем немного. В итоге до самого последнего дня я вообще не был уверен в том, что дорожка может получиться чистой.
— Почему два последних сезона вы не включаете в свою произвольную программу тройной аксель?
— Если ранжировать прыжки по сложности, аксель не является для меня более лёгким, чем квад. В чём‑то он даже сложнее. Поэтому раз уж стоит вопрос о том, чтобы усложнять программу, я бы скорее добавил ещё один четверной к тем трём, которые у меня есть. Тройной аксель часто исполняют в каскаде, но в моём случае он будет стоить примерно столько же, сколько «лутц‑риттбергер» во второй половине.
— С тех пор, как вы начали судить соревнования, относиться к работе арбитров стали с большим пониманием?
— Сидя в технической бригаде и слушая членов технической бригады, я понимаю, как принимаются решения, и в абсолютном большинстве случаев их разделяю. Хотя не всегда могу понять оценки, если просто открываю распечатку. Это может касаться любого проката, не обязательно моего. Но могу сказать, что результаты действительно зависят от конкретного момента и атмосферы, которая имела место в данной технической бригаде. Иногда мнение принимается единогласно всеми тремя специалистами, иногда соотношение голосов становится 2 : 1, что уже сигнализирует о том, что при другом составе бригады вполне могло быть 1 : 2. А это способно диаметрально изменить результат.
Многое зависит от ракурса судейской камеры. Зачастую то, что мы видим на экранах, смотрится вообще иначе — я сам для себя это недавно открыл. По камере, допустим, чётко виден недокрут, а на демонстрационном кубе прыжок может казаться чистейшим.
— Вам доводилось сознательно прятать какие‑то собственные ошибки от судей, маскировать их?
— Нет, но была забавная ситуация с флипом. Изначально он стоял в программе как раз в таком месте, куда фигуристы традиционно ставят этот прыжок, чтобы замаскировать момент отрыва. И на двух этапах Гран‑при России мне ставили на этом прыжке либо неясное ребро, либо неправильное. Мы с тренерами чётко понимали, что за исключением некоторых совсем уж неудачных попыток с флипом у нас всё в порядке.
Стали ломать голову: как это доказать? Не отправлять же судьям видео со следом, который остаётся на льду при отталкивании? Начали снимать прыжок на тренировке с разных точек и поняли, что для решения этой проблемы нам нужно просто переместить прыжок в другое место — так, чтобы ракурс судейской камеры точно совпадал с направлением отрыва. И проблема была снята.
— Одна из попыток на чемпионате России, тем не менее, ушла под пересмотр.
— С этим я могу согласиться: конкретно тот прыжок был исполнен с чуть большим, чем обычно, завалом ребра лезвия из круга.
— Вам всегда было свойственно максимально глубоко вникать в образы всех своих программ. К образу Пьеро в новогоднем «Золотом ключике» вы отнеслись столь же серьёзно?
— Мне было достаточно до первой репетиции посмотреть на фотографии, на некие референсы, чтобы считать эмоции, характер героя, его мимику, примерить этот образ на себя, возле зеркала постоять. Но это прям оказалось в удовольствие. Сложнее было привыкнуть к костюму. Он объёмный, сильно замедляет крутку в воздухе, соответственно, требовалось больше усилий на то, чтобы выполнять прыжки.
— Я обратила внимание, что в вашем исполнении Пьеро далеко не юн. Скорее это совершенно взрослый, много переживший человек, возможно, даже с несчастливой театральной судьбой.
— И несчастной любовью, к тому же. Но вот таким оказалось моё прочтение этой роли. При этом я не исключал, что от спектакля к спектаклю оно может меняться.
— Чёрная кипа и театральный грим настолько сильно подчеркнули черты вашего лица, что я невольно вспомнила слова продюсера Ари Закаряна о том, что на самом деле вас зовут не Матвей, а Матевос. Это правда?
— Закарян немножко перепутал. Я как‑то рассказывал ему, что Матевос — это было имя моего армянского прадеда. В честь него меня и назвали Матвеем — на русский манер. А вот отчество у меня армянское — Рубенович. Хотя папа армянин лишь наполовину.
— В укладе вашей семьи армянские корни прослеживаются?
— Не думаю. Я довольно часто навещаю своих родственников, живущих в Краснодарском крае, и вижу разительные отличия в укладе, в быте, в отношениях. Они все живут в частном секторе, каждый день ходят друг к другу в гости. В каждой семье очень много детей, своё хозяйство, при этом все, включая соседей и знакомых, воспринимают друг друга как один большой клан. В Москве мои родители живут в квартире, плюс там же живут три наших собаки, и я порой смеюсь, что этого наши армянские родственники вообще не понимают.
— Знаю, что у вас был опыт выступления на театральной сцене. Катать программу перед полными трибунами или читать стихи на публику — это схожие ощущения?
— Это вещи одного порядка в плане «один против всех».
— Даже если аудитория тебя поддерживает?
— Даже тогда. Мне однажды очень хорошо это объяснил Саша Энберт. Он тогда уже закончил любительскую карьеру, и я спросил, продолжает ли он испытывать трепет и волнение перед выходом на лёд. Вот он и ответил: если ты выйдешь на середину любого большого помещения, сядешь за стол и начнёшь писать диктант или письмо, а несколько тысяч человек будут на тебя смотреть, ты просто не сможешь чувствовать себя так же комфортно и спокойно, как дома, сидя за письменным столом в любимом кресле. Поэтому в данных примерах есть что‑то схожее. Можно ошибиться в прыжке и упасть, можно забыть текст стихотворения или роли, впасть в ступор. Другой вопрос, что фигурное катание — это тонкая координация. А сцена — искусство в чистом виде.
— Если для очередного турнира шоу‑программ вам предложат три образа на выбор, кому отдадите предпочтение — Андрею Мягкову из «Иронии судьбы», Маколею Калкину из фильма «Один дома» или Людмиле Гурченко из «Карнавальной ночи»?
— Однозначно это была бы Людмила Марковна. Я фанат её образов, её мышления, умения подать себя, самоуважения, красоты, которую Гурченко сохраняла до последних дней жизни, умения проживать те песни, которые она исполняла, вкладывая в это исполнение что‑то совершенно особенное, глубоко личное. Поэтому в выборе я не колебался бы ни секунды.
Свежие комментарии