Построить «крепость» в западном полушарии и бороться с Китаем за рынки в Тихоокеанском регионе — такова главная задача США, украинский вопрос для них второстепенен, тратить ресурсы на Европу больше не хотят, уверен полковник СВР в отставке, профессор МГИМО Андрей Безруков. В интервью RT разведчик-нелегал, который до 2010 года работал в российской резидентуре в англоязычных странах, объяснил, почему США и РФ в геополитическом смысле поменялись местами — Россия находится на подъёме, а в Америке началась болезненная «перестройка».
— Андрей Олегович, как вы оцениваете 2025 год? Каким он был для нашего общества?
— Год был сложный. И я бы даже сказал, в каком-то смысле ментально переломный. Перелом на фронте произошёл в 2024 году, когда стало ясно, кто выиграет эту войну, — уже без всяких обиняков. Но этот год сломал готовность противника играть в долгую войну.
Несмотря на то что Запад заявляет о намерении перевооружиться и называет Россию экзистенциальной угрозой (мол, Путин хочет поработить Европу), я в это, честно говоря, не верю.
— Видимо, не верят уже и сами европейцы.
— Они хотят верить, потому что у них другой веры нет. Если они скажут, что Путин не угроза и войны с Россией не будет, то тогда народ у них спросит: «Вы обеспечили нам лучшую жизнь — или наоборот? Поезда перестают ходить по графику, цены растут, на улицах непонятно что творится. Кто за это будет отвечать?» А военная повестка сразу сбрасывает все эти вопросы на обочину. Есть угроза — значит, все должны собраться, а считать деньги не будем.
Но главный ресурс западной коалиции, США, поняли, что по большому счёту им ловить больше нечего: эта война ведёт США в никуда.
— Потому что так посчитали? Или просто пришёл принципиальный Трамп?
— И Трамп пришёл, и посчитали. Не вся элита США посчитала, но её значительная часть. Они теряют конкурентоспособность, надо что-то делать.
По их логике война на Украине второстепенна для интересов США. Она грозит вырваться из-под контроля и стать мировой, где Штаты столкнутся с другой ядерной державой. Это не улучшает их позицию, и денег на этом не заработаешь.
А в это время глобальный соперник, Китай, забирает рынки. На нём нужно сфокусироваться, а для этого нужны ресурсы. И хорошо бы, чтобы Россия не стала союзником Китая на 100%.
А самое главное, они увидели, что европейский театр становится второстепенным. И зачем тратить на него ресурсы, когда можно сделать так, чтобы эти ресурсы теперь давала Европа? Достаточно стоять в сторонке и, может быть, где-то руководить.
Если бы мы — как государство и как народ — не смогли выдержать эти годы войны и доказать, что мы непобедимы, ничего бы этого не произошло — ни пересмотра внутри США, ни растерянности в Европе, ни союзничества с Китаем, ни отношений с Индией. Слабых не любят.
— Как, на ваш взгляд, СВО изменила мировоззрение простого россиянина?
— Поменяла радикально. По моим ощущениям, народ осознал, что мы снова едины, у нас есть цель. Когда начинается война против нас, у нас нет другого выбора: эту войну надо выигрывать. Если проиграем — нас разберут по частям. Если будет кризис (как в 1990-х или до того), нам не дадут выйти из него единой страной. С таким вызовом российский народ начинает ощущать себя единым — наследником великой державы, великой идеи, я бы сказал, даже империи, в которой очень разные люди, очень разные взгляды соединяются в одном пространстве. И СВО, конечно же, спровоцировала такое понимание.
Сейчас у нас открывается возможность строить новую страну. Весь мир уходит в следующий технологический цикл, начинается новая конкуренция на новой базе. И перед нами встаёт вопрос: каким образом мы используем мотивацию великой державы, борьбу за место под солнцем, чтобы выйти на следующий уровень конкуренции, где нас ждут большие вызовы?
Нужно думать, как мы будем конкурировать, выстраивать новую экономику, образование, которое должно быть лучшим в мире. Как будем выстраивать социальную структуру, чтобы у нас не было кричащего неравенства, чтобы было желание рожать детей, создавать инфраструктуру там, где её нет, в том числе в Сибири и на Дальнем Востоке.
Перед нами открываются огромные горизонты строительства новой страны. В том мире, в котором нас заставляли жить, нам больше не жить. Тот мир закончился. Мы его отрицаем.
— Может ли СВО стать фактором развития молодёжного патриотизма и насколько мы готовы к этому?
— Она уже им стала, я вижу это по своим студентам. Ещё несколько лет назад они плавали в неопределённости: где они, зачем они? Всё катилось по рельсам: сделаю карьеру, уеду на Запад, здесь перспектив не вижу, буду работать на себя. Это был индивидуализм. Но когда мы оказались в состоянии войны, у людей открылся совершенно новый взгляд на мир: там нас не ждут.
Без этого государства (которое неидеально, но оно наше) мы никто. А вместе мы способны на многое, способны на победу.
— Сможем ли мы после заключения мирных договорённостей выйти с ЕС на уровень доверия 2013 года — в торговых отношениях, сотрудничестве во всех сферах?
— Я верю, что Европе от нас деваться некуда, потому что мы её часть. Европа оказалась на этом историческом этапе слабой. Она слаба тем, что её элита плыла по течению и не задавала себе ключевых вопросов. Она была несуверенной — суверенными были Соединённые Штаты, а Европа была как вагончик за паровозом.
Она неконкурентоспособна, проигрывает и Китаю, и США. Меняться Европе очень сложно: границы открыты, туда приезжают люди, которых она не контролирует, физического ресурса для экономики нет.
Ни одна элита не выживает, если она не может обеспечить достойный уровень жизни. Через некоторое время возможны два варианта. Либо к власти придут совершенно другие люди, которые не видят в нас врагов (как сейчас в Словакии, Венгрии и, может быть, Чехии), — и тогда отношения выстроятся достаточно быстро. Либо будет период холодной войны, будут очень сложные отношения. Это может пару десятилетий длиться, но в конце концов вся абсурдность такой ситуации вылезет наружу и начнётся, как это было в 1970-х годах, разрядка.
Ведь мы друг другу нужны. Во-первых, это рынок сбыта. Во-вторых, мы европейцы по своей культуре. Так или иначе — мы близки. Разные, но близкие. И бизнес с удовольствием будет работать вместе с нами.
— Каким вы видите развитие отношений с США?
— В последнее время у нас сложился диалог. Его основа — понимание частью американских элит, что положение США в мире меняется и нужно переходить на другую концептуальную основу.
В американских элитах будет развиваться мысль, что США как раньше в мире жить не смогут. Они уже не способны поддерживать себя как глобальный гегемон, отходят на оборонительные позиции — строят крепость «Америка» в Западном полушарии и будут бороться с Китаем за рынки.
Между США и Россией было две проблемы. Первая — идеологическая. Демократическая партия США не признавала нашу страну как партнёра и вообще как легитимное государство. Их идеология была такой: мы недемократическая, несвободная страна, у нас диктаторский режим, поэтому с нами нельзя разговаривать — нас надо перестраивать. А вот когда мы станем «нормальной страной», с нами будет можно иметь какие-то отношения. Это идеологическое расхождение висело над всеми дипломатическими, человеческими и другими отношениями.
Второй (с военной точки зрения самой жёсткой) проблемой было то, что США после окончания холодной войны не признавали за Россией никаких сфер влияния. То есть Россия на Украине или в других странах, по их мнению, не должна иметь никакого влияния.
Если США признают, что Россия имеет право на сферу влияния с точки зрения поддержания своей безопасности, и если не будет идеологических расхождений (традиционная семья, традиционное положение человека в обществе, понимание того, что религия — это важно), тогда нам будет нечего делить.
Мы не экономические конкуренты по большому счёту. Мы конкурируем в нескольких областях, но даже в этих областях, например в нефтегазовой, вполне возможно, что у нас будут общие проекты, которые нам выгодно вместе развивать.
И здесь между странами не остаётся главного яблока раздора. Администрация Трампа это понимает и готова об этом разговаривать. Но наша проблема в том, что администрация Трампа не будет представлять всю элиту США.
И если вдруг поменяется ветер внутри США, возможно, что американцы вернутся к нам с прежними претензиями. Проблема ещё в том, что следующие 10—12 лет (два-три президентских срока) будут в США очень турбулентными. Там сейчас идёт политическая перестройка — процессы, похожие на наши в 1980-х годах.
— Что вы ожидаете от 2026 года?
— Жду закрепления нашей победы. Возможно, какие-то военные действия будут ещё продолжаться достаточно долго, потому что договариваться с режимом Зеленского сложно, а американцы и европейцы могут себя повести очень по-разному.
Единственная наша надежда — наша физическая, военная победа.
Я оптимист. И я вижу очень хороший потенциал в нашей науке и нашем образовании. Когда мы ставим большие задачи, когда нам не остаётся другого выбора, Россия обычно делает рывок.
Так было при Петре, при Грозном, при Екатерине, при Сталине. Когда перед Россией встают большие вызовы, она мобилизуется и выскакивает вперёд за счёт талантов, потенциала, ресурсов.
Свежие комментарии