Стоять по ту сторону борта и наблюдать за подопечным тяжело и нервозно, иногда даже хочется крикнуть и подсказать что-то, но на самом деле надеешься только на то, что твои внутренние эмоции каким‑то образом передадутся фигуристу. Об этом в интервью RT рассказала Екатерина Моисеева — тренер победительницы финала юниорского Гран-при России в Челябинске Софии Дзепки.
Она призналась, что больше всего переживает, когда видит неуверенность подопечных при заходах на прыжки. Специалист также поделилась отношением к современной трактовке недокрутов, объяснила, в чём коварство тройного акселя, и согласилась с утверждением, что тренер — неблагодарная работа.— Спортсмены всегда говорят, что с детства мечтали стать олимпийскими чемпионами. А мечтает ли об этом тренер, начиная карьеру?
— Когда я только набирала свою первую группу, таких мыслей не было. Но я всегда старалась, чтобы дети шли в ногу со временем, были в лучших, так сказать, рядах и показывали свои лучшие результаты. Про совсем высокие достижения говорить тогда было рано: никогда ведь не знаешь, что за спортсмен вырастет из каждого конкретного ребёнка.
— Период, когда более именитые коллеги смотрят на вас как на черновую рабочую силу и стремятся забрать наиболее способных учеников, вы проходили?
— Думаю, каждый тренер так или иначе через такое проходит.
— Это очень больно или можно привыкнуть?
— С каждым очередным уходом боль и обида как бы притупляются. С одной стороны, можно объяснить желание спортсмена или его родителей выйти на какие‑то более высокие вершины, к тому же уходы никогда не бывают спонтанными.
Всегда ведь чувствуешь, как меняется отношение к тренировкам со стороны родителей, со стороны самого спортсмена. Но всё равно бывает непросто перестать думать о том, как много сил, энергии, времени было вложено в ребёнка. Понятно, что время лечит: начинаешь понимать, что ученики никогда не заканчиваются, на смену одним постоянно приходят другие, третьи, из которых тоже можно что‑то вылепить.А иногда даже бывает к лучшему, когда кто‑то из сильных спортсменов уходит из группы. Сразу образуется больше времени для других, меняется атмосфера в группе, у тех, кто был в тени, появляется какой‑то дополнительный потенциал. Во всём надо искать плюсы.
— Ну, это не всегда удаётся.
— Согласна. Но по‑другому, к сожалению, в нашей профессии не выжить.
— Вы согласны с утверждением, что тренер — неблагодарная работа?
— Естественно. Взять те же переходы. Или ситуацию, когда спортсмен, в которого было вложено очень много тренерских сил, начинает побеждать. Все в этом случае говорят: «Какой он молодец — старался, преодолевал себя, добился всего, к чему стремился». Но если тот же самый спортсмен ошибается и проигрывает, виноватым всегда оказывается тренер.
— Прекрасно помню, как в группе Светланы Пановой появилась Мария Сотскова, и все наперебой заговорили о таланте и самобытности фигуристки, о том, что тренеру повезло найти такой талант. Но потом у Пановой одна за другой стали подрастать Алёна Канышева, Ксения Синицына, Лидия Плескачёва, и стало понятно, что дело не в везении, а в умении научить. В вашей группе сейчас выделяется София Дзепка, но ведь до неё была столь же яркая и вычищенная Алёна Принева. Да и Мария Елисова, которая первый сезон выступает по взрослым, не теряется среди сильнейших — отобралась в финал Гран‑при. Как вам это удаётся?
— Здесь нет никакого секрета. Как только мы понимаем, что спортсмен способен отобраться на серьёзные соревнования, начинаем вычищать каждый элемент, каждое движение. Особенное внимание уделяется скольжению, переходам. Этим много занимаюсь и я сама, и Максим Завозин, и это реально работа над каждым шагом, который спортсмен делает на льду. Хореографически точно так же чистит программы Ольга Симонова.
— Такая работа требует огромного количества времени. И все всегда жалуются, что не хватает льда. У вас, получается, с этим всё в порядке?
— Ну вот мы как‑то умудряемся находить лазейки.
— Такой спортсмен, как Дзепка, — это подарок судьбы? Или его можно воспитать?
— Физические качества, конечно, можно развить. Но Соня — не самый характерный пример фигуристки. Она пришла ко мне в начале 2022‑го, а за год до этого приняла решение закончить со спортом. Но потом всё‑таки решила попробовать вернуться. Вот и позвонила мне — узнать, готова я взять её в группу или нет.
— До этого Дзепка ведь тоже каталась в ЦСКА?
— Да, занималась у Ирины Евгеньевны Нифонтовой. Но потом начался ковид, всех закрыли на карантин. Спустя какое‑то время разрешили работать, но ограничения для возрастных тренеров остались под запретом.
Вот и получилось, что продолжать работать с Соней Нифонтова уже не могла. Дзепка пыталась кататься у Елены Германовны (Буяновой. — RT), но что‑то не сложилось. Потом она пробовалась в «Хрустальном», в «Снежных Барсах», но тоже безуспешно. Вот она и решила на эмоциях закончить карьеру. А через год ностальгия по фигурному катанию, видимо, взяла верх.
— Вы сразу согласились взять её в свою группу?
— Не отказывала, но сразу предупредила, что будет очень тяжело. За год все Сонины былые соперницы ушли вперёд, надо было с нуля набирать физическую форму, укреплять мышцы. Иначе пошли бы травмы. В итоге за полгода Соня неплохо восстановилась, и мы начали с ней работать в нормальном режиме. Но это реально было очень непросто.
— Сейчас Дзепка довольно успешно прыгает четверной тулуп и четверной сальхов, выиграла юниорский финал Гран‑при с двумя квадами в произвольной программе. Елисова показывает неплохие попытки тройного акселя. Какой из элементов, с вашей точки зрения, сложнее для женского исполнения?
— Рёберные прыжки, мне кажется, вообще очень коварны, зубцовые, как правило, даются проще. Я, например, люблю, когда у меня дети прыгают лутц. А вот заходить на аксель приходится с определённой дуги — не у всех это получается. Бывает, что дупель фигурист делает с запасом, как та же Дзепка, а на тройном человек начинает напрягаться, делает более резкий замах, пытается сильнее вдавить конёк в лёд — и всё вообще разваливается. Но пока у нас с Соней не стоит задача во что бы то ни стало выучить аксель. Двух разных четверных нам пока хватает.
— Выдающийся тренер Эдуард Плинер однажды сказал, что тренировать женщин — всё равно что поливать пустыню. Никогда не знаешь, как сложится очередной сезон. Как при этом строить далекоидущие планы?
— Я смеюсь: самое страшное в тренерской работе — это встречать девочек после отпуска. Но планы мы всё равно строим. Если этого не делать — как вообще работать?
— А если та же Дзепка вырастет и прыжки начнут уходить?
— С тулупом, думаю, у нас точно проблем не будет. Главное, чтобы здоровье не подвело: всё‑таки Соня — довольно хрупкая девушка. В прошлом сезоне из‑за этого случались травмы, поэтому мы стараемся тренировать прыжки очень дозированно.
— Как вам удаётся сохранять классическую технику зубцовых прыжков, когда вокруг поголовно занимаются некой оптимизацией — прыгают с преротейшнами (предварительными пращениями), с неясными рёбрами?
— С рёбрами у многих фигуристов бывают проблемы. У тех, кто делает хороший лутц, не всегда получается нормальный и чёткий флип. И наоборот. Дзепка, например, отлично чувствует своё тело на льду, поэтому ни с лутцем, ни с флипом у неё проблем нет. Но это редкость.
— Мне вообще порой кажется, что современное снижение баллов за недокруты — это некое совершенно искусственное ноу-хау судей. Я не имею в виду недокруты в пол‑оборота, когда фигурист с трудом удерживается на ногах, но если человек хорошо и красиво выезжает прыжок, какая разница, под каким градусом он ставит ногу на лёд на приземлении?
— Я своим спортсменам иногда в шутку говорю, мол: «Как же вам не повезло — камеры со всех ракурсов всё снимают». Когда каталась я сама, отношение к недокрутам было куда более лояльным. Но в целом — да, это очень тонкая грань. Когда судьи отмечают недокрут галкой, с этим действительно можно согласиться. А вот если ставят в протоколе «кьюшку», даже сам спортсмен не всегда способен почувствовать, что у него был недокрут. Это порой может зависеть даже не от технического выполнения прыжка, а от особенностей телосложения, от того, как у фигуриста развёрнуты стопы. Смотришь по плечам — всё докручено. А нога выезжает в «запятую».
— От одного из очень известных тренеров я слышала много лет назад, что идеальное сложение для одиночницы — О‑образный изгиб голеней. В этом случае нога по умолчанию стоит на внешнем ребре, и правильно прыгать лутц не составляет труда.
— Ну а как прыгать флип, если у тебя ноги колесом? Так что всё здесь относительно.
— Какого спортсмена вы никогда не возьмёте в свою группу?
— Если я кому отказываю, так это совсем маленьким. Отдельной группы для них у меня нет, а на взрослом льду ребёнка могут просто затоптать более старшие. Да и времени нет с малышами возиться в ущерб остальным. Особенно когда уже идёт подготовка к соревнованиям, накатывание программ. Я бы хотела, на самом деле, чтобы малышовая группа у меня появилась, думала об этом, но, учитывая нашу нынешнюю беду с катком ЦСКА, появление новых групп, боюсь, не слишком реально.
— Знаю, что вы не сторонница жёсткой субординации в тренировках, чтобы детей, как говорится, тренером не пугали. А насколько авторитарны в плане выбора музыки, постановки программ? Иначе говоря, руководствуетесь своим мнением или желанием спортсмена?
— Это всегда обсуждается и со спортсменом, и с хореографом — вообще со всеми, кто так или иначе принимает участие в тренировочном процессе. Мне важно, чтобы мы коллегиально пришли к единому знаменателю, прежде чем начинать работу над программой.
— С Дзепкой ваш выбор всегда совпадает?
— Иногда бывают разногласия. Я, например, долго сомневалась в «Спартаке». Но Соня с Ольгой Глебовной (Симоновой. — RT) сумели убедить меня в том, что это будет хорошо.
— Фигурное катание — едва ли не единственный вид спорта, где тренер и спортсмен в процессе соревнований находятся в очень близком контакте. Но ведь в момент выступления тренер уже ничего не может сделать, как‑то помочь. Что это за внутреннее состояние, когда стоишь по ту сторону борта?
— Это очень тяжело и нервозно. Стоишь и прямо порой крикнуть хочется: «Ногу тяни, подсядь...», а на самом деле надеешься только на то, что твои внутренние эмоции каким‑то образом передадутся ученику, поддержат его. До старта я обычно не нервничаю, а вот когда спортсмены начинают на прыжки заходить, и я вижу, что у них нет внутренней уверенности, удержаться от переживаний бывает сложно. Но всё равно контролирую ситуацию. Нет такого, как мы шутим, чтобы спортсмен меня выводил, а не я — его.
— Сами сильно нервничали в бытность фигуристкой?
— Очень. Иногда смотрю на ту же Соню, на других спортсменов и думаю: какие же они молодцы, что так здорово умеют справляться со своими страхами. Я бы, наверное, на их месте вообще на лёд не пошла, учитывая некоторые моменты, связанные с подготовкой.
— А вообще для вас существует понятие «мой» фигурист?
— Наверное, да. Мне кажется, ты должен как‑то энергетически совпасть с человеком, чтобы совместная работа не доставляла дискомфорта ни тебе, ни ему. Бывает и по‑другому. Ко мне однажды пришла совсем слабенькая девочка, но она была настолько красивой, настолько милой и, к тому же, подходила по возрасту, что я просто не смогла отказать. Тренировалась она у меня года четыре или пять, но потом всё равно ушла — в танцы.
Свежие комментарии