Судьи на Играх в Милане могут придержать оценки Петру Гуменнику хотя бы для того, чтобы не дать повода упрекнуть себя в предвзятости. Такого мнения придерживается Тамара Москвина — самый успешный тренер в истории парного катания. По её словам, наложить отпечаток может и то, что подопечного Вероники Дайнеко фактически никто не знает за пределами страны.
В интервью RT легендарный специалист также рассказала, почему не рассматривала возможность поездки в Милан, вспомнила, как учила своих фигуристов абстрагироваться от чужих завышенных ожиданий, и объяснила, почему советовала чемпиону страны пройти стажировку у Рафаэля Арутюняна.— От тех, кому доводилось выступать на Олимпиадах или готовить к ним спортсменов, часто можно услышать, что это особенные соревнования, не похожие ни на один другой турнир. А вы можете сформулировать, в чём заключается специфика Игр?
— Для тренера это просто очередное очень важное соревнование. Однако вовлечённость в олимпийский турнир со стороны руководителей разного уровня, болельщиков, журналистов, представителей рекламы, бизнеса и даже дипломатических структур настолько велика, что порой зашкаливает и не может не давить на спортсменов. Да и на тренеров тоже.
— Как вы справлялись с этим на самых первых Играх, в 1984 году в Сараево, куда привезли Елену Валову и Олега Васильева и вернулись с первым тренерским золотом?
— Тогда было много всевозможных собраний, где нам рассказывали о медальных планах, о важности этого старта для страны. Поскольку многие разговоры на эту тему велись в присутствии спортсменов, я понимала, что такое нагнетание ответственности может оказаться для них чрезмерным.
Одно дело — самому отвечать за собственный результат, совсем другое — когда на тебе со всех сторон висят чужие ожидания: города, страны, спортивных организаций, близких людей.— Но ведь эти ожидания висели не только на спортсменах, но и на вас тоже.
— Как раз поэтому я отдавала себе отчёт в необходимости перевести всё это в более лёгкий формат, скажем так, убрать дополнительную психологическую нагрузку. Ребятам я совершенно спокойно говорила: «Если к вам подходят, начинают хлопать по плечу и говорить: «Мы на вас надеемся!» — сразу же выдыхайте и тем самым снижайте уровень ответственности. Акцентируйте внимание на том, что должны сделать в каждом из выступлений, а не на том, что от вас ожидают». Постоянно напоминала спортсменам: «Не читайте газеты с прогнозами».
Лена и Олег приехали на Игры в статусе действующих чемпионов мира, поэтому ожидания были особенно высоки. Но не скажу, что сами спортсмены как‑то особенно волновались из‑за этого. Они вообще всегда очень по‑деловому подходили к процессу, умели настраиваться, знали, как подготовиться к тому или иному старту. Поэтому все разговоры между нами носили исключительно рабочий характер: как выстраивать план тренировок, когда идти на каток, пропускать или нет какой‑то лёд.
Например, когда в один из первых дней после приезда стало ясно, что одна из тренировок назначена на шесть утра. Мы решили, что идти на неё просто нецелесообразно, потому что с учётом времени на дорогу просыпаться пришлось бы в четыре часа, если не раньше. И уж точно не имело смысла делать в таком состоянии прыжки и выбросы.
— Какая из ваших 11 Олимпиад вспоминается сейчас как наиболее тяжёлая?
— Ванкувер, где Юко Кавагути и Александр Смирнов стали четвёртыми. Хотя, наверное, ещё более тяжёлым был следующий олимпийский год. Ребята были очень хорошо готовы к тому, чтобы начать сезон, но Саша серьёзно травмировал колено, и вторых Игр у нас с этой парой так и не случилось. С теми, кто боролся за медали, всё складывалось значительно проще.
— Даже когда за олимпийское золото боролись два ваших дуэта?
— Даже тогда. В 1992 году в Альбервилле у меня тренировались Наталья Мишкутёнок с Артуром Дмитриевым и Елена Бечке с Денисом Петровым. Я очень внимательно смотрела, как выступали наши потенциальные конкуренты — Изабель Брассер и Ллойд Айслер, — и когда увидела, что в произвольной программе у канадцев случились ошибки, а Мишкутёнок и Дмитриев идут на золото, сказала, что работать нужно не на сложность, а на чистоту исполнения. Мы облегчили прыжок, и Наташа и Артур выиграли Олимпиаду с одинарным акселем. А Лена и Денис стали вторыми.
— Но ведь в том же Ванкувере этот приём не сыграл? Имею в виду вашу рекомендацию Кавагути и Смирнову заменить четверной выброс на тройной, а они сорвали его, потому что мысленно, как сами потом рассказывали, были настроены на более сложный элемент.
— Они действительно на него настраивались, но я прекрасно понимала, что вероятность чистого исполнения этого элемента у них очень мала.
Пыталась убедить ребят, что рисковать в олимпийском финале неоправданно, но Юко хотела сделать этот четверной во что бы то ни стало. Не понимала, что Олимпиада — это соревнование, где надо выигрывать, а не демонстрировать, что ты владеешь уникальным элементом, особенно если он не слишком надёжен. Рисковать можно на показательных или на каких‑то турнирах, где не страшно проиграть.
— Именно поэтому ваши нынешние подопечные — Анастасия Мишина и Александр Галлямов, чьё видео четверного выброса было кем‑то выложено в сеть ещё до начала прыжкового чемпионата в Москве, — решили приурочить премьерный показ именно к этому турниру?
— О надёжном четверном выбросе ещё рано говорить. Пока Настя и Саша только пробуют разные подходы к этому элементу, и делать какие‑то выводы по однократному показу или по каким‑то тренировочным попыткам было бы просто шапкозакидательством.
— Но ведь на тех же официальных тренировках, особенно предолимпийских, спортсмены чисто психологически всегда рвутся показать свой максимум, понравиться судьям, произвести впечатление на соперников. Опасность выложиться раньше времени при этом присутствует?
— Здесь очень важно поставить перед спортсменом правильную задачу. У нас она всегда заключалась в том, чтобы ознакомиться с площадкой, понять, где сидят зрители, где — судьи, какой в зале свет, какой лёд. Задача тренера на этом этапе — чётко отслеживать, где нужно поднять уровень активности, а где снизить его. Это строго индивидуальная вещь, общих рекомендаций здесь не бывает. Плюс нужно дать возможность судьям увидеть, в каком состоянии находятся твои фигуристы.
— Чтобы у арбитров была возможность сделать какую‑то предварительную расстановку спортсменов в собственной голове?
— Да. Правда, далеко не всегда тренировки соответствуют тому, что потом происходит на соревнованиях, но я стараюсь выбирать для публичных тренировок именно те фрагменты, в которых пара будет выглядеть в наиболее выгодном свете. Другой вопрос, что кому‑то нужно действительно прокатать программу целиком, чтобы снять зажатость, а кому‑то, наоборот, достаточно пройтись по ключевым элементам. Это довольно тонкая материя. Но знаю, что не все тренеры бывают свободны в выборе тренировочной стратегии.
— В каком смысле?
— Ко мне однажды подошла иностранная коллега, с которой мы дружили, и пожаловалась, что на тренировках её спортсмены катают всё замечательно, а во время соревнований всё получается плохо. Я посоветовала пересмотреть тренировочный план, снять нагрузку, чтобы люди не выкладывались раньше времени, чтобы была возможность перераспределить усилия. Но коллега ответила, что этим процессом командует не она, а национальная федерация. И я поняла, как нам повезло. В нашем случае руководители Федерации фигурного катания никогда не пытались нам диктовать, как строить тренировки перед тем или иным стартом. Ни-ког-да.
— Ещё одна характерная черта Олимпийских игр, на мой взгляд, заключается в том, что там очень часто случаются какие‑то совершенно непредвиденные вещи. Падение сразу пяти танцевальных дуэтов на Играх в Турине, расстегнувшееся платье Габриэлы Пападакис в Пхёнчхане. А лично в вашей тренерской практике подобные форс‑мажоры имели место?
— Всегда что‑то случается. Была очень неприятная травма у Лены Валовой за месяц до Игр‑1988: в связи с возникшим некрозом мягких тканей голени — именно таким был диагноз — они с Олегом Васильевым не тренировались почти два месяца. Начали полноценно работать на льду, когда до Игр оставалось 30 дней, и заняли в Калгари второе место. Так что та серебряная медаль для всех нас реально отливалась золотом победы — над обстоятельствами и серьёзной болезнью.
— А когда Елена Бережная и Антон Сихарулидзе упали на последней поддержке в самом конце программы в Нагано и стали вторыми?
— Ну такое тоже случается. Хотя, конечно, было обидно: вплоть до этой злосчастной поддержки ребята катались просто великолепно. Из интересных историй я часто вспоминаю, как в 1994 году в Лиллехаммере Мишкутёнок и Дмитриев очень неудачно упали на тренировке. Но на соревнованиях они откатались настолько здорово, что какой‑то журналист, который видел тренировочный прокат, прямо насел на меня с вопросом: «Что вы с ними сделали?» Я и сказала первое, что пришло в голову: «Загипнотизировала!»
Сама и думать об этом забыла, но, когда мы уже вылетали из Норвегии, я сидела в самолёте в проходе, а какая‑то маленькая девочка, шествуя мимо, вдруг закричала: «Father, father, that is the coach who hypnotized Natalia!» («Папа, это тот самый тренер, которая загипнотизировала Наталью!»).
— В вашей группе ведь были спортсмены, которые на предстартовых тренировках почти всегда катаются плохо?
— Ну не всегда. Это всё очень индивидуальные вещи. Та же Валова, например, в начале каждого сезона очень долго восстанавливала тройной прыжок. Но я знала: если за три-четыре дня до старта Лена делает первую удачную попытку, значит, на соревнованиях можно вообще за неё не волноваться. Но Валова была одной из самых надёжных спортсменок за всю мою карьеру. Такая надёжность подопечного — счастье для специалиста.
С другими приходилось много работать, чтобы добиться соревновательной надёжности. Это важный момент, особенно перед Олимпиадой и особенно по нынешним временам. Мы же теперь всё читаем, всё смотрим — невозможно изолироваться от СМИ, от соцсетей. Видим все эти ожидания, прогнозы, сомнения: сможет — не сможет. Это начинает отвлекать, давить на психику не только спортсменов, но и тренеров, которые с ними работают.
— Насколько, на ваш взгляд, подобные прогнозы и сомнения способны влиять на судей?
— Судьи, безусловно, тоже подвержены подобным тенденциям, потому что не все они когда‑то катались сами. Поэтому любая критика может восприниматься ими как основание для крючка — для того, чтобы в нужный момент снизить оценку. Всегда ведь есть достаточно большой диапазон для ранжирования: докрученность прыжков, уровни сложности. С другой стороны, ни один судья не способен читать всё то, что пишет пресса. Да и я, как тренер, тоже. У нас другая профессия, другие задачи.
Вот вы сказали о тренировочном видео четверного выброса Мишиной и Галлямова, а я его вообще не видела — только после соревнований в Москве прочитала об этом в интернете. Точно так же, думаю, сильно преувеличено мнение о том, что иностранцы пристально следят за тем, что происходит у нас в стране. У кого‑то может банально не быть доступа к нашим информационным ресурсам, а кто‑то просто не успевает просматривать все турниры, потому что сейчас их стало очень много.
— Чем ближе спортсмен подбирается к пику формы, тем более он подвержен разным болячкам. Вы как‑то контролируете подопечных в этом отношении?
— Знаете, у тренера так много функций, что, если ему поручать ещё и это, получится сплошной детский сад. Невозможно одновременно контролировать тренировки, выступления, учёбу в институте или школе и следить, чтобы спортсмен ходил зимой в шапке, не гулял слишком долго с друзьями, вовремя ложился спать. Все они взрослые люди. Поэтому я рассуждаю просто: либо человек соображает, либо нет.
— Помню, как в Нагано вы сказали Оксане Казаковой и Артуру Дмитриеву в автобусе: «На все оставшиеся дни — принудительный парный режим». Можете сейчас, по прошествии лет, объяснить, зачем это было нужно?
— Объясню. В тот момент Оксану, в отличие от Артура, мало кто знал — даже несмотря на то что они стали первыми. Мне же хотелось, чтобы их как можно скорее начали узнавать. Я вообще всех фигуристов, вставших в пару, учу: приехали на соревнования — в автобусе надо сидеть вместе, чтобы пресса и судьи видели, что вы спортивная пара, знали вас в лицо, знали по именам. Вышел партнёр из автобуса — подай девочке руку, помоги нести сумку или чемодан. Мне хочется, чтобы спортсменов нашей школы воспринимали не только как фигуристов, но и как воспитанных ребят, на которых приятно смотреть, с которыми хочется общаться.
— Именно поэтому вы никогда не отказываете журналистам в общении с учениками?
— В этом плане рассуждаю просто: я, как тренер, делаю свою работу, вы, как журналист, делаете свою. Поэтому в силу собственных возможностей я помогаю вам получать информацию, если только это не начинает мешать спортсменам. Чем больше и информативнее о них будут писать, тем больше вероятность, что их запомнят не только как фигуристов, которые что‑то прыгнули или не прыгнули. Раньше, когда мы выезжали на какие‑то международные соревнования, я фактически брала на себя обязанности пресс‑атташе. Тем более что делать это позволял английский язык. Собственно, поэтому все иностранные журналисты всегда ко мне подходили.
— Хорошо помню, как вы сами регулярно заглядывали в пресс‑центр на крупных турнирах.
— Для этого и заглядывала — с кем‑то познакомиться, кому‑то что‑то рассказать, узнать последние новости. Постоянно слышала разговоры: мол, Москвина работает с судьями. Конечно, я «работала». Всех знала, была в курсе того, что происходит у людей дома, интересовалась при встречах какими‑то сугубо личными вещами. Допустим, спрашивала: «Джейн, твоя дочка уже окончила университет или всё ещё учится? А как ты сама, куда собираешься ехать, на какие соревнования?» Но все эти беседы никогда не касались спортивной стороны. Не стану же я просить поставить свою пару выше остальных? Это было бы просто глупо. Вскоре и другие наши тренеры начали учить английский язык — возможно, чтобы тоже «работать» с судьями.
— Согласитесь, что чисто человеческая симпатия к тренеру и его спортсменам всегда так или иначе проявляется в оценках.
— Это как раз вовсе не обязательно, потому что у судей много собственных и очень разных задач. Но зато, имея множество личных контактов, я всегда могла чисто по‑дружески спрашивать людей, как моим ребятам поехать на те или иные соревнования, на какое‑то шоу. Мне всегда подсказывали, к кому лучше обратиться, чтобы получить ответы на какие‑то технические или организационные вопросы. И я, разумеется, этим пользовалась.
— Был ли у вас план поехать вместе с Петром Гуменником на Олимпийские игры в Милан?
— Вопрос не совсем понятен. Пётр едет в Милан со своим личным тренером Вероникой Дайнеко, и я считаю это правильным. Сама могла полететь туда только как зритель — в том случае, если кто‑то купил бы мне билеты на самолёт и оплатил гостиницу. Но я уже участвовала в Олимпийских играх 11 раз — не только как тренер, но и как спортсмен, — и оказаться на трибуне с ограниченным доступом и невозможностью контактировать с коллегами мне было бы не слишком интересно.
— Ну вы же появлялись у борта со спортсменами своей школы на российских соревнованиях?
— Только как старший тренер нашего клуба, где работают Дайнеко с Гуменником, Дмитрий Хромин с Николаем Угожаевым, Артур Минчук и Саша Смирнов со своими парами. Что до поездки в Милан, если бы личный тренер спортсмена и руководители ФФККР видели целесообразность в моём присутствии на Играх, я была бы готова этот вопрос рассматривать. На данный момент такой необходимости просто нет.
— Знаю, что в своё время именно вы способствовали тому, чтобы Гуменник реализовал возможность стажироваться в Америке у Рафаэля Арутюняна. Получается, считали это целесообразным?
— Мы с Вероникой Анатольевной так считаем и сейчас. У каждого спортсмена высокого уровня обязательно должна быть возможность дополнительно развиваться, освежать собственные знания, сравнивать себя с теми, кто выступает на высоком уровне. В нашей школе эта возможность несколько ограничена, поскольку спортсменов такого же возраста и уровня, как Гуменник, просто нет. У Арутюняна же Петя тренировался рядом с теми, кто не первый год выступает на международных соревнованиях. Если брать его декабрьскую поездку в Калифорнию, она стала прекрасной возможностью для хорошего спарринга в тёплой во всех отношениях и дружелюбной атмосфере.
— Хоть в какой‑то мере вам приходится консультировать Дайнеко и Гуменника по вопросам предстоящего олимпийского выступления?
— Эта помощь заключается скорее в мелочах, о которых я стараюсь постоянно напоминать всем нашим спортсменам. Чтобы фигурист умел себя показать, даже просто выезжая на лёд, держал осанку, понимал, как вести себя перед судьями.
Кто знает того же Петю на международном уровне? Фактически никто. Да, он выступил на квалификационном турнире в Китае, но, положа руку на сердце, сколько там было серьёзных спортсменов, за выступлениями которых кто‑то следил по‑настоящему? Плюс в Милане у Гуменника будет первый стартовый номер.
— Имеете в виду, что судьи непременно придержат оценки?
— Они просто будут вынуждены это сделать. Во‑первых, после Петра будет ещё почти три десятка участников. Во‑вторых, может сыграть свою роль чисто человеческий фактор. Для судей Олимпиада — это возможность прежде всего показать себя, и все они знают, что всегда безопаснее судить чуть более жёстко.
Свежие комментарии